Как встречали женщин с войны
«Девочек на фронте нет, а есть солдат»: красота на войне — как это было
Восприятие общества
«Женская» тема всегда замалчивалась или освещалась крайне скудно. Историк Виктория Петракова, заместитель начальника научного отдела Российского военно-исторического общества, говорит, что первые исследовательские работы стали появляться только в 1960-е годы. Репутация участниц войны была изрядно дискредитирована негласной институцией так называемых походно-полевых жен – подруг офицеров, которые жили с ними на фронте за нехитрые блага.
Одежда
Как бы нам ни хотелось поддерживать романтический образ девушки в приталенной гимнастерке и берете, из-под которого выглядывают идеально уложенные локоны, фронтовой быт был максимально чудовищен. Женская форма появилась в широком доступе только в 1943 году – до этого большинство получали мужскую. «3 августа 1941 года в СССР было введено обмундирование для военнослужащих женщин, занимавших нестроевые должности начальствующего состава. Оно состояло из берета, пальто и платья, – рассказывает историк Людмила Сахарова. – Но на практике девушки одевались в мужскую одежду и сапоги больших размеров, в которых было тяжело передвигаться. На зиму выдавали огромные ватные штаны, и они были настолько велики, что приходилось подпоясываться веревкой под мышками. Поверх этого сооружения надевали гимнастерку и уже на талии затягивали обычный ремень». Даже запоздалое введение женских комплектов не сильно облегчило ситуацию: в них входили юбки, которые были неудобны связисткам и снайпершам, чья работа связана с передвижениями по земле.
Гигиена
Возможности ухаживать за собой не было вообще. Доступ к одежде и минимальной косметике появился в 1944 году, когда началось освобождение оккупированных территорий. «За весь период на фронте я была в бане один раз, – вспоминает Нина Смаркалова, героиня документальной книги «А зори здесь громкие. Женское лицо войны». Гигиенические проблемы решались радикально. «Мы обмывались из лужиц, а зимой натирались снегом, –рассказала нам Мария Дмитриева (Кузнецова), которая служила на Волховском, Ленинградском и 2-м Прибалтийском фронтах. – Никаких бань и в помине не было». «Легче приходилось женщинам, работавшим в госпиталях медсестрами, нянечками, уборщицами, поварихами. Они могли взять горячую воду, немного бинтов и ваты, даже спирт, которым растирали друг друга», – говорит Людмила Сахарова.
Ни послаблений, ни приспособлений для женщин во время менструации, естественно, не предусматривалось. В индивидуальный перевязочный пакет входили вата и бинты, но в некоторых войсках их недоставало. « мы использовали листья, а зимой – снег», – объясняет связистка Валентина Лихачева (Сепова), которая принимала участие в освобождении Новороссийска, Тамани, Керчи, Севастополя, Минска, участвовала в боях на территории Восточной Пруссии и штурме Кёнигсберга.
Мария Дмитриева, 95 лет, на фронте была писарем и комсоргом батальона:
«В фильмах о войне постоянно какие-то разговоры, даже сплетни, хотя на самом деле нам было некогда этим заниматься. спать постоянно хотелось, но на усталость никто внимания не обращал. И на снегу иногда засыпали, веточки под себя подкладывали, чтобы легче было. Травмы, естественно, случались на фронте, но я все равно счастлива, потому что осталась жива!»
С оправлением естественных надобностей все было ненамного поэтичнее. Ирина Дунаевская рассказывает авторам книги «А зори здесь громкие»: «Был общий туалет – будка над ямой. Если вас, женщин, двое в части, то надо группироваться – одна стоит на подступах и не пускает мужиков, а вторая в это время делает свои дела.
Если часть в обороне и ходы сообщения и окопы тесно населены, то тихого уголочка не найдешь. Так что надо в каком-то месте поспокойнее вылезать на бруствер, а там трассирующие пули».
Прически
Вши были у всех. «Когда зимой останавливались в Эстонии, зашли во двор к одной женщине, – вспоминает Мария Дмитриева. – Я спросила про гребень для волос, она дала. Едва я начала расчесываться, вши так и посыпались. Женщина помочь взялась, сказала, что у нее остался керосин. Она оставляла себе, чтобы лампу зажечь, у нее совсем чуть-чуть было, но дала, не пожалела. Мы им смазывали волосы, чтобы уничтожить гнид». «Спать невозможно было: поднимешь бушлат, соскоблишь с себя палочкой вшей и выбросишь в форточку, – рассказывает героиня книги «А зори здесь громкие» Надежда Гейжа.
«Женщин стригли коротко, – говорит Людмила Сахарова. – Фронтовички друг другу обрезали волосы, командование находило подчиненных, кто мог это сделать».
Женщины за границей
Подход к быту и красоте был иным в США и у стран-союзниц. Тогда стал популярен слоган «Beauty is your duty»: красота как патриотический долг перед защитниками отечества. В ходу были плакаты с пинап-девушками, которые волновали и вдохновляли солдат. Военнослужащие женщины обычно не допускались к прямым боевым действиям: в основном они работали связистками, поварами, медиками, но иногда и летчицами. Последнее было крушением стереотипов.
Отношение сослуживцев-мужчин оставалось в лучшем случае покровительственным. В американских пропагандистских роликах того времени ведущий умиляется «мускулам на этих хорошеньких ручках», «ногтям, с которых смыли лак» и демонстративно сбивается, когда девушки на экране начинают задирать ноги в процессе армейской тренировки.
Макияж
Женщины на службе обязаны были прекрасно выглядеть: на знаменитой фотографии, где британская связистка Элизабет Гурлей передает радиосообщение союзникам, у нее идеально уложены волосы. Производство косметики, хоть и изрядно сократилось, но барахталось на плаву. Широко известно было, что Гитлер ненавидит макияж, особенно яркий – и несколько предприимчивых брендов построили на этом свои кампании. Больше всего производилось помад – недорого и символично. По легенде, сам Уинстон Черчилль призывал женщин красить губы для поднятия боевого духа солдат. «Помада стала символом непобедимой женственности перед лицом опасности», – пишет гарвардская исследовательница Сара Шаффер в работе Reading Our Lips.
Людмила Сахарова приводит пример: Элизабет Арден и Элен Рубинштейн выпустили свои версии «патриотических» красных помад с говорящими названиями – Victory Red, Fighting Red, Commando. Арден создала мейкап-набор для морских пехотинок, и цвет помады в нем гармонировал с оттенками формы.
Валентина Лихачева, 94 года, на фронте была связисткой:
«Очень тяжело было. Постоянно сидишь как на работе, нужно следить за тем, что происходит. Все время бомбежки приходилось ходить через болота, с катушкой, винтовкой, телефоном и рюкзаком. Но все выдерживала, потому что правда любила страну. Мне как-то мой будущий муж сказал: «девочек на фронте нет, а есть солдат». Да мы и не обращали внимания на усталость. Все воевали из последних сил».
Военный долг
Не надо думать, что европейки и американки на фронте только и делали, что красили губы. На них легла двойная нагрузка: служить родине всеми возможными способами плюс быть «красивыми и вдохновляющими». Женщины, несмотря на помады, часто не могли позволить себе помыться: дефицит шампуня и мыла был тотальным. Сандра Лоренс в исследовании для The Telegraph рассказывает, что уже в 1942 году косметическая индустрия Британии сильно просела (зато вырос черный рынок). Правительство запретило использовать металл для помадных тюбиков, и находчивые девушки стали подкрашивать губы свекольным соком. Попробовали делать из него и тушь, но она сильно раздражала глаза. Овощным соком красили волосы, а если нужна была бритва, затачивали пемзу для ног.
И все это проделывалось не столько из собственного желания, сколько из необходимости «не раскисать».
Романтизация войны естественна для общества – и как этап переживания национального травматического опыта, и как естественное желание забыть за подвигом все некрасивое, что ему сопутствовало. Но что бы ни говорили патриотические плакаты 1940-х и современные фильмы, война – это всегда грязно и некрасиво. И если уже некому сказать «спасибо», нужно просто не забывать.
Текст: Мур Соболева для Cosmopolitan Beauty
«У войны не женское лицо». Воспоминания женщин-ветеранов
На фронтах Великой Отечественной войны в Советской армии воевало более 1 миллиона женщин. Не меньше их принимало участие в партизанском и подпольном сопротивлении. Им было от 15 до 30 лет. Они владели всеми военными специальностями – летчицы, танкистки, автоматчицы, снайпера, пулеметчицы. Женщины не только спасали, как это было раньше, работая сестрами милосердия и врачами, а они и убивали.
После войны у женщин была еще одна война. Они прятали свои военные книжки, свои справки о ранениях – потому что надо было снова научиться улыбаться, ходить на высоких каблуках и выходить замуж. А мужчины забыли о своих боевых подругах, предали их. Украли у них Победу. Не разделили.
Светлана Александровна Алексиевич
писательница, журналистка.
Воспоминания женщин-ветеранов. Вырезки из книги Светланы Алексиевич.
Один раз ночью разведку боем на участке нашего полка вела целая рота. К рассвету она отошла, а с нейтральной полосы послышался стон. Остался раненый.
— «Не ходи, убьют, – не пускали меня бойцы, – видишь, уже светает».
Не послушалась, поползла. Нашла раненого, тащила его восемь часов, привязав ремнем за руку.
Приволокла живого.
Командир узнал, объявил сгоряча пять суток ареста за самовольную отлучку.
А заместитель командира полка отреагировал по- другому: «Заслуживает награды».
В девятнадцать лет у меня была медаль «За отвагу».
В девятнадцать лет поседела. В девятнадцать лет в последнем бою были прострелены оба легких, вторая пуля прошла между двух позвонков. Парализовало ноги… И меня посчитали убитой… В девятнадцать лет… У меня внучка сейчас такая. Смотрю на нее – и не верю. Дите!
Когда я приехала домой с фронта, сестра показала мне похоронку… Меня похоронили…»
Надежда Васильевна Анисимова, санинструктор пулеметной роты.
Когда мы пришли, стали в своем взводе рассказывать, что со мной случилось, провели собрание. У нас комсорг была Клава Иванова, она меня убеждала: «Их не жалеть надо, а ненавидеть». У нее фашисты отца убили. Мы, бывало, запоем, а она просит: «Девчоночки, не надо, вот победим этих гадов, тогда и петь будем»».
И не сразу… Не сразу у нас получилось. Не женское это дело – ненавидеть и убивать. Не наше… Надо было себя убеждать. Уговаривать…»
Мария Ивановна Морозова (Иванушкина), ефрейтор, снайпер.
«Один раз нанесли человек двести раненых в сарае, а я одна. Раненых доставляли прямо с поля боя, очень много. Было это в какой- то деревне… Ну не помню, столько лет прошло… Помню, что четыре дня я не спала, не присела, каждый кричал: «Сестра! Сестренка! Помоги, миленькая!» Я бегала от одного к другому, один раз споткнулась и упала, и тут же уснула. Проснулась от крика, командир, молоденький лейтенант, тоже раненый, приподнялся на здоровый бок и кричал: «Молчать! Молчать, я приказываю!» Он понял, что я без сил, а все зовут, им больно: «Сестра! Сестричка!» Я как вскочила, как побежала – не знаю куда, чего. И тогда я первый раз, как попала на фронт, заплакала.
И вот… Никогда не знаешь своего сердца. Зимой вели мимо нашей части пленных немецких солдат. Шли они замерзшие, с рваными одеялами на голове, прожженными шинелями. А мороз такой, что птицы на лету падали. Птицы замерзали.
В этой колонне шел один солдат… Мальчик… У него на лице замерзли слезы…
А я везла на тачке хлеб в столовую. Он глаз отвести не может от этой тачки, меня не видит, только эту тачку. Хлеб… Хлеб…
Я беру и отламываю от одной буханки и даю ему.
Он берет… Берет и не верит. Не верит… Не верит!
Я была счастлива…
Я была счастлива, что не могу ненавидеть. Я сама себе тогда удивилась…»
Наталья Ивановна Сергеева, рядовая, санитарка.
«Тридцатого мая сорок третьего года…
Ровно в час дня был массированный налет на Краснодар. Я выскочила из здания посмотреть, как успели отправить раненых с железнодорожного вокзала.
Две бомбы угодили в сарай, где хранились боеприпасы. На моих глазах ящики взлетали выше шестиэтажного здания и рвались.
Меня ураганной волной отбросило к кирпичной стене. Потеряла сознание…
Когда пришла в себя, был уже вечер. Подняла голову, попробовала сжать пальцы – вроде двигаются, еле-еле продрала левый глаз и пошла в отделение, вся в крови.
В коридоре встречаю нашу старшую сестру, она не узнала меня, спросила:
— «Кто вы? Откуда?»
Подошла ближе, ахнула и говорит:
— «Где тебя так долго носило, Ксеня? Раненые голодные, а тебя нет».
Быстро перевязали голову, левую руку выше локтя, и я пошла получать ужин.
В глазах темнело, пот лился градом. Стала раздавать ужин, упала. Привели в сознание, и только слышится: «Скорей! Быстрей!» И опять – «Скорей! Быстрей!»
Через несколько дней у меня еще брали для тяжелораненых кровь. Люди умирали… …За войну я так изменилась, что когда приехала домой, мама меня не узнала.»
Ксения Сергеевна Осадчева, рядовая, сестра-хозяйка.
Помню, отпустили меня в увольнение. Прежде чем пойти к тете, я зашла в магазин. До войны страшно любила конфеты. Говорю:
– Дайте мне конфет.
Продавщица смотрит на меня, как на сумасшедшую. Я не понимала: что такое – карточки, что такое – блокада? Все люди в очереди повернулись ко мне, а у меня винтовка больше, чем я. Когда нам их выдали, я посмотрела и думаю: «Когда я дорасту до этой винтовки?» И все вдруг стали просить, вся очередь:
– Дайте ей конфет. Вырежьте у нас талоны.
И мне дали…
В медсанбате ко мне хорошо относились, но я хотела быть разведчицей. Сказала, что убегу на передовую, если меня не отпустят. Хотели из комсомола за это исключить, за то, что не подчиняюсь военному уставу. Но все равно я удрала…
Первая медаль «За отвагу»…
Начался бой. Огонь шквальный. Солдаты залегли. Команда: «Вперед! За Родину!», а они лежат. Опять команда, опять лежат. Я сняла шапку, чтобы видели: девчонка поднялась… И они все встали, и мы пошли в бой…
Вручили мне медаль, и в тот же день мы пошли на задание. И у меня впервые в жизни случилось… Наше… Женское… Увидела я у себя кровь, как заору:
– Меня ранило…
В разведке с нами был фельдшер, уже пожилой мужчина.
Он ко мне:
– Куда ранило?
– Не знаю куда… Но кровь…
Мне он, как отец, все рассказал…
Я ходила в разведку после войны лет пятнадцать. Каждую ночь. И сны такие: то у меня автомат отказал, то нас окружили. Просыпаешься – зубы скрипят. Вспоминаешь – где ты? Там или здесь?
Кончилась война, у меня было три желания: первое – наконец я не буду ползать на животе, а стану ездить на троллейбусе, второе – купить и съесть целый белый батон, третье – выспаться в белой постели и чтобы простыни хрустели. Белые простыни…»
Альбина Александровна Гантимурова, старший сержант, разведчица.
«Жду второго ребенка… У меня сыну – два года, и я беременная. Тут – война. И муж на фронте. Я поехала к своим родителям и сделала… Ну, вы понимаете?
Аборт…
Хотя это тогда запрещалось… Как рожать? Кругом слезы… Война! Как рожать среди смерти?
Окончила курсы шифровальщиц, отправили на фронт. Хотела отомстить за своего ребеночка, за то, что я его не родила. Мою девочку… Должна была родиться девочка…
Просилась на передовую. Оставили в штабе…»
Любовь Аркадьевна Чарная, младший лейтенант, шифровальщица.
«Формы на нас было не напастись: – вот дали новенькую, а через пару дней она вся в крови.
Мой первый раненый – старший лейтенант Белов, мой последний раненый – Сергей Петрович Трофимов, сержант минометного взвода. В семидесятом году он приезжал ко мне в гости, и я показала дочерям его раненую голову, на которой и сейчас большой шрам.
«Сорок второй год…
Идем на задание. Перешли линию фронта, остановились у какого-то кладбища.
Немцы, мы знали, находятся в пяти километрах от нас. Это была ночь, они все время бросали осветительные ракеты.
Парашютные.
Эти ракеты горят долго и освещают далеко всю местность.
Взводный привел меня на край кладбища, показал, откуда бросают ракеты, где кустарник, из которого могут появиться немцы.
Я не боюсь покойников, с детства кладбища не боялась, но мне было двадцать два года, я первый раз стояла на посту…
И я за эти два часа поседела…
Первые седые волосы, целую полосу я обнаружила у себя утром.
Я стояла и смотрела на этот кустарник, он шелестел, двигался, мне казалось, что оттуда идут немцы…
И еще кто-то… Какие-то чудовища… А я − одна…
«Атаки рукопашные…
Я что запомнила? Я запомнила хруст…
Начинается рукопашная: и сразу этот хруст – хрящи ломаются, кости человеческие трещат.
Звериные крики…
Когда атака, я с бойцами иду, ну, чуть-чуть позади, считай – рядом.
Все на моих глазах…
Мужчины закалывают друг друга. Добивают. Доламывают. Бьют штыком в рот, в глаз… В сердце, в живот…
И это… Как описать? Я слаба… Слаба описать…
Одним словом, женщины не знают таких мужчин, они их такими дома не видят. Ни женщины, ни дети. Жутко вообще делается…
После войны вернулась домой в Тулу. По ночам все время кричала. Ночью мама с сестрой сидели со мной…
Я просыпалась от собственного крика…»
Нина Владимировна Ковеленова, старший сержант, санинструктор стрелковой роты.
«Приехал врач, сделали кардиограмму, и меня спрашивают:
– Вы когда перенесли инфаркт?
– Какой инфаркт?
– У вас все сердце в рубцах.
А эти рубцы, видно, с войны. Ты заходишь над целью, тебя всю трясет. Все тело покрывается дрожью, потому что внизу огонь: истребители стреляют, зенитки расстреливают… Несколько девушек вынуждены были уйти из полка, не выдержали. Летали мы в основном ночью. Какое-то время нас попробовали посылать на задания днем, но тут же отказались от этой затеи. Наши «По-2» подстреливали из автомата…
Делали до двенадцати вылетов за ночь. Я видела знаменитого летчика-аса Покрышкина, когда он прилетал из боевого полета. Это был крепкий мужчина, ему не двадцать лет и не двадцать три, как нам: пока самолет заправляли, техник успевал снять с него рубашку и выкрутить. С нее текло, как будто он под дождем побывал. Теперь можете легко себе представить, что творилось с нами. Прилетишь и не можешь даже из кабины выйти, нас вытаскивали. Не могли уже планшет нести, тянули по земле.
А труд наших девушек-оружейниц!
Им надо было четыре бомбы – это четыре сотни килограммов – подвесить к машине вручную. И так всю ночь − один самолет поднялся, второй − сел.
Организм до такой степени перестраивался, что мы всю войну не были женщинами. Никаких у нас женских дел… Месячных… Ну, вы сами понимаете…
А после войны не все смогли родить.
Мы все курили.
И я курила, такое чувство, что ты немножко успокаиваешься. Прилетишь – вся дрожишь, закуришь – успокоишься.
Ходили мы в кожанках, брюках, гимнастерке, зимой еще меховая куртка.
Поневоле и в походке, и в движениях появлялось что-то мужское.
Когда кончилась война, нам сшили платья хаки. Мы вдруг почувствовали, что мы девчонки…»
Александра Семеновна Попова, гвардии лейтенант, штурман
«Прибыли мы к Сталинграду…
Там смертные бои шли. Самое смертельное место… Вода и земля были красные… И вот с одного берега Волги нам надо переправиться на другой.
Нас никто слушать не хочет:
— «Что? Девчонки? Кому вы к черту тут нужны! Нам стрелки и пулеметчики нужны, а не связисты».
А нас много, восемьдесят человек. К вечеру девчат, которые побольше были, взяли, а нас вдвоем с одной девочкой не берут.
Малые ростом. Не выросли.
Хотели в резерве оставить, но я такой рев подняла…
«До войны ходили слухи, что Гитлер готовится напасть на Советский Союз, но эти разговоры строго пресекались. Пресекались соответствующими органами…
Вам ясно, какие это органы? НКВД… Чекисты…
Если люди шептались, то дома, на кухне, а в коммуналках – только в своей комнате, за закрытыми дверями или в ванной, открыв перед этим кран с водой.
Но когда Сталин заговорил…
Он обратился к нам:
— «Братья и сестры…»
Тут все забыли свои обиды…
У нас дядя сидел в лагере, мамин брат, он был железнодорожник, старый коммунист. Его арестовали на работе…
Вам ясно – кто? НКВД…
Нашего любимого дядю, а мы знали, что он ни в чем не виноват.
Верили.
Он имел награды еще с гражданской войны…
Но после речи Сталина мама сказала:
— «Защитим Родину, а потом разберемся».
Родину любили все. Я побежала сразу в военкомат. С ангиной побежала, у меня еще не спала окончательно температура. Но я не могла ждать…»
Елена Антоновна Кудина, рядовая, шофер.
«С первых дней войны в нашем аэроклубе начались переустройства: мужчин забирали, а заменяли их мы, женщины.
Учили курсантов.
Работы было много, с утра до ночи.
Муж мой ушел на фронт одним из первых. Осталась у меня только фотография: стоим с ним вдвоем у самолета, в летчицких шлемах…
Жили мы теперь вдвоем с дочкой, жили все время в лагерях.
А как жили? Я с утра ее закрою, дам каши, и с четырех часов утра мы уже летаем. Возвращаюсь к вечеру, а она поест или не поест, вся измазанная этой кашей. Уже даже не плачет, а только смотрит на меня. Глаза у нее большие, как у мужа…
К концу сорок первого мне прислали похоронную: муж погиб под Москвой. Он был командир звена.
Я любила свою дочку, но отвезла ее к его родным.
И стала проситься на фронт…
В последнюю ночь…
Всю ночь простояла у детской кроватки на коленях…»
Антонина Григорьевна Бондарева, гвардии лейтенант, старший летчик.
«Ребеночек у меня был маленький, в три месяца я его уже на задание брала.
Комиссар меня отправлял, а сам плакал…
Медикаменты из города приносила, бинты, сыворотку…
Между ручек и между ножек положу, пеленочками перевяжу и несу. В лесу раненые умирают.
Надо идти.
Надо!
Никто другой не мог пройти, не мог пробраться, везде немецкие и полицейские посты, одна я проходила.
С ребеночком.
Он у меня в пеленочках…
Теперь признаться страшно… Ох, тяжело!
Чтобы была температура, ребеночек плакал, солью его натирала. Он тогда красный весь, по нем сыпь пойдет, он кричит, из кожи лезет. Остановят у поста:
— «Тиф, пан… Тиф…»
Они гонят, чтобы скорее уходила:
— «Вэк! Вэк!»
И солью натирала, и чесночок клала. А дитятко маленькое, я его еще грудью кормила. Как пройдем посты, войду в лес, плачу-плачу. Кричу! Так дитятко жалко.
А через день-два опять иду…»
Мария Тимофеевна Савицкая-Радюкевич, партизанская связная.
«Направили в Рязанское пехотное училище.
Выпустили оттуда командирами пулеметных отделений. Пулемет тяжелый, на себе его тащишь. Как лошадь. Ночь. Стоишь на посту и ловишь каждый звук. Как рысь. Каждый шорох сторожишь…
На войне, как говорится, ты наполовину человек, а наполовину зверь. Это так…
Другим способом не выжить. Если будешь только человек – не уцелеешь. Башку снесет! На войне надо что-то о себе вспомнить. Что-то такое… Вспомнить что-то из того, когда человек еще был не совсем человек… Я не сильно ученая, простой бухгалтер, но это я знаю.
До Варшавы дошла…
И все пешочком, пехота, как говорится, пролетариат войны. На брюхе ползли… Не спрашивайте больше меня… Не люблю я книг о войне. О героях… Шли мы больные, кашляющие, не выспавшиеся, грязные, плохо одетые. Часто голодные…
Но победили!»
Любовь Ивановна Любчик, командир взвода автоматчиков.
«Однажды на учениях…
Я не могу это без слез почему-то вспоминать…
Была весна. Мы отстрелялись и шли назад. И я нарвала фиалок. Маленький такой букетик. Нарвала и привязала его к штыку. Так и иду. Возвратились в лагерь. Командир построил всех и вызывает меня.
Я выхожу…
И забыла, что у меня фиалки на винтовке. А он меня начал ругать:
— «Солдат должен быть солдат, а не сборщик цветов».
Ему было непонятно, как это в такой обстановке можно о цветах думать. Мужчине было непонятно…
Но я фиалки не выбросила. Я их тихонько сняла и в карман засунула. Мне за эти фиалки дали три наряда вне очереди…
Другой раз стою на посту.
В два часа ночи пришли меня сменять, а я отказалась. Отправила сменщика спать:
— «Ты днем постоишь, а я сейчас».
Согласна была простоять всю ночь, до рассвета, лишь бы послушать птиц. Только ночью что-то напоминало прежнюю жизнь.
Мирную.
Когда мы уходили на фронт, шли по улице, люди стояли стеной: женщины, старики, дети. И все плакали: «Девчонки идут на фронт». Нас шел целый батальон девушек.
Я – за рулем…
Собираем после боя убитых, они по полю разбросаны. Все молодые. Мальчики. И вдруг − девушка лежит.
Убитая девушка…
Тут все замолкают…»
Тамара Илларионовна Давидович, сержант, шофер.
«Платья, туфельки на каблуках…
Как нам жалко их, в мешочки позапрятывали. Днем в сапогах, а вечером хоть немножко в туфельках перед зеркалом.
Раскова увидела – и через несколько дней приказ: всю женскую одежду отправить домой в посылках.
Вот так!
Зато новый самолет мы изучили за полгода вместо двух лет, как это положено в мирное время.
В первые дни тренировок погибло два экипажа. Поставили четыре гроба. Все три полка, все мы плакали навзрыд.
Выступила Раскова:
– Подруги, вытрите слезы. Это первые наши потери. Их будет много. Сожмите свое сердце в кулак…
Потом, на войне, хоронили без слез. Перестали плакать.
Летали на истребителях. Сама высота была страшной нагрузкой для всего женского организма, иногда живот прямо в позвоночник прижимало.
А девочки наши летали и сбивали асов, да еще каких асов!
Вот так!
Знаете, когда мы шли, на нас мужчины смотрели с удивлением: летчицы идут.
Они восхищались нами…»
Клавдия Ивановна Терехова, капитан авиации.
«Кто-то нас выдал…
Немцы узнали, где стоянка партизанского отряда. Оцепили лес и подходы к нему со всех сторон.
Прятались мы в диких чащах, нас спасали болота, куда каратели не заходили.
Трясина.
И технику, и людей она затягивала намертво. По несколько дней, неделями мы стояли по горло в воде.
С нами была радистка, она недавно родила.
Ребенок голодный… Просит грудь…
Но мама сама голодная, молока нет, и ребенок плачет.
Каратели рядом…
С собаками…
Если собаки услышат, то все погибнем. Вся группа – человек тридцать…
Вам понятно?
Командир принимает решение.
Никто не решается передать матери приказ, но она сама догадывается.
Опускает сверток с ребенком в воду и долго там держит…
Ребенок больше не кричит…
Низвука…
А мы не можем поднять глаза. Ни на мать, ни друг на друга…»
Из разговора с историком.
— Когда впервые в истории женщины появились в армии?
— Уже в IV веке до нашей эры в Афинах и Спарте в греческих войсках воевали женщины. Позже они участвовали в походах Александра Македонского.
Русский историк Николай Карамзин писал о наших предках: «Славянки ходили иногда на войну с отцами и супругами, не боясь смерти: так при осаде Константинополя в 626 году греки нашли между убитыми славянами многие женские трупы. Мать, воспитывая детей, готовила их быть воинами».
— Что произошло в ХХ веке?
— Начало века… В Первую мировую войну в Англии женщин уже брали в Королевские военно-воздушные силы, был сформирован Королевский вспомогательный корпус и женский легион автотранспорта – в количестве 100 тысяч человек.
В России, Германии, Франции многие женщины тоже стали служить в военных госпиталях и санитарных поездах.
А во время Второй мировой войны мир стал свидетелем женского феномена. Женщины служили во всех родах войск уже во многих странах мира: в английской армии – 225 тысяч, в американской – 450- 500 тысяч, в германской – 500 тысяч…
В Советской армии воевало около миллиона женщин. Они овладели всеми военными специальностями, в том числе и самыми «мужскими». Даже возникла языковая проблема: у слов «танкист», «пехотинец», «автоматчик» до того времени не существовало женского рода, потому что эту работу еще никогда не делала женщина. Женские слова родились там, на войне…